«ВСЕ ЛЮДИ ОБЛАДАЮТ МУЗЫКАЛЬНЫМ СЛУХОМ, НО У МИЛЛИОНОВ ОН КАК У РЫБЫ ТРЕСКИ ИЛИ КАК У ШТАБС-КАПИТАНА ВАСИЛЬЧЕНКИ, А ОДИН ИЗ ЭТОГО МИЛЛИОНА – БЕТХОВЕН. ТАК ВО ВСЕМ: В ПОЭЗИИ, В ХУДОЖЕСТВЕ, В МУДРОСТИ… И ЛЮБОВЬ, ГОВОРЮ Я ВАМ, ИМЕЕТ СВОИ ВЕРШИНЫ, ДОСТУПНЫЕ ЛИШЬ ЕДИНИЦАМ ИЗ МИЛЛИОНОВ».
А. КУПРИН. «Поединок»

КОГДА КОЛЕ БОЛЬШУНОВУ БЫЛО ТРИ ГОДА, ОН УМИРАЛ ОТ ДИФТЕРИТА. МАТЬ ПОМЧАЛАСЬ С МАЛЬЧИКОМ НА ЛОШАДЯХ ИЗ ТРУНЯЕВКИ В КЛИН К ИЗВЕСТНОЙ В ТУ ПОРУ ЗНАХАРКЕ. ТА НАПОИЛА РЕБЕНКА ОТВАРАМИ ИЗ ТРАВ И ЗАСТАВИЛА ДЫШАТЬ ПАРАМИ НАД КОТЛОМ.
БАБКА ВЕРНУЛА МАЛЬЧИКА К ЖИЗНИ, НО ПРЕДУПРЕДИЛА:
– ТЫ, МАТЬ, ИЗ-ЗА НЕГО НЕ БОЛЬНО УБИВАЙСЯ. ОН ТЕБЕ НЕ КОРМИЛЕЦ, В МОЛОДЫХ ГОДАХ УМРЕТ.
КОЛЯ О ПРЕДСКАЗАНИИ ЗНАЛ И, КОГДА НАЧАЛАСЬ ВОЙНА, СКАЗАЛ: «ЭТА ВОЙНА – ДЛЯ МЕНЯ, Я НЕ ВЕРНУСЬ».

Полувстречи

ФОТОГРАФИИ, КОТОРЫЕ ОНИ УСПЕЛИ ПОДАРИТЬ ДРУГ ДРУГУ

Их свидание состоялось 15 июля. А простились через неделю – 22-го. Год – 1941-й.

Все, что далее в кавычках, – ее воспоминания, его дневник.

Анне Гудзенко было тринадцать лет – пионерка, училась в седьмом классе. Коле Большунову – шестнадцать, комсомолец, девятиклассник. Год еще 1939-й.

«Мы с подружкой вышли из дверей седьмого «В», а двери девятого «А» тоже отворились в этот момент.

– Смотри, – сказала подружка, – какой симпатичный мальчик!

Я послушно подняла глаза, но мальчик не произвел на меня впечатления, потому что вслед за ним в дверях появился Принц. Это был он, Коля, один и на всю жизнь. Принц… Почему Принц?

В тринадцать лет появился Александр Грин с «Алыми парусами». И это было вовремя.

Мой Принц как бы сошел с капитанского мостика гриновского белого корабля. На нем была серая гимнастерка, перетянутая офицерским ремнем. И потертые, старенькие брюки. Темно-синие – я помню. Он ходил в них до окончания школы.

Это был он, и у меня остановилось дыхание.

Он был так красив, что и теперь, к концу моего долгого пребывания на земле, я не могу вспомнить никого красивее. Это не только мое мнение… Из числа тех, кто его помнит, есть еще не менее пяти живых, они это знают…

Черные брови сходились на переносице, от длинных ресниц ложились тени. Высокий, широкоплечий, стройный. Взгляд строгий, даже надменный. У деревенского парня была царственная красота!

Я замерла, взглянув. И он тоже замер, и мы остановились в школьном коридоре, ошеломленно глядя друг другу в глаза…

Я то и дело перекидывала черные густые косы через плечо и нисколько не удивлялась взглядам, которые бросали на меня мальчики из старших классов. По природе и воспитанию я была недотрогой. Поэтому бросала на Колю лишь мимолетные взгляды. А он обосновывался у окна напротив моего класса! Там он простаивал всю большую перемену, облокотившись о подоконник, и все глядел поверх учебника на меня!»

* * *

АНЯ ГУДЗЕНКО 15 ИЮЛЯ 1942 ГОДА

АННА ИОСИФОВНА ГУДЗЕНКО 15 ИЮЛЯ 2005 г.

«…Он впервые улыбнулся мне. Это произошло в школьной библиотеке. Мы взглянули друг на друга – и он улыбнулся. Я чуть с ума не сошла от счастья. Чего же хотелось мне? Познакомиться, вместе ходить по московским улицам? Нет, нет. Достаточно было видеть его. Я знала уже тогда, в переходном возрасте, что мы созданы друг для друга».

В ночь на 22 июня 1941 года выпускник школы Николай Большунов гулял с одноклассниками по Москве. А через день Аня узнала, что Принц собирается на фронт, а пока отдыхает в Труняевке.

Вечером Анин отец пришел с известием: получил приказ срочно отправляться в Свердловск, на военный завод – выпускать танки. Ехать? А как же Коля?

Она обратилась с мольбой к подруге:

– Мы найдем Труняевку, она где-то под Клином… Надо проститься.

Три часа пути до Клина. А до Труняевки, подсказали им, еще 25 километров. Обе натерли ноги до кровавых пузырей.

– Ничего, – сказала подруга, – дальше пойдем босыми.

– Нет, – ответила Аня. – Еще двенадцать километров, придем только ночью. Что в деревне подумают? И перед Колей стыдно.

Повернули обратно.

Лидия Николаевна

«День отъезда на Урал близился… Я заметалась, не зная, что делать. Почему-то захотелось поплакать на плече у Лидии Николаевны, учительницы по физике. Строгость этого педагога вызывала у школьников страх. Она, одинокая и немолодая, то и дело заходила в школу – узнать о новостях, об эвакуации учащихся и учителей. Запинаясь, я поведала ей о моих горестях, и она ответила:

– Вызови Большунова телеграммой!

Наверное, раз десять я входила в двери «Почты-телеграфа»… А родители между тем укладывали чемоданы».

Отец с матерью запирали дверь, когда Аня на улице кинулась к тележке и впопыхах принялась бритвой терзать туго натянутые веревки. Бритва прыгала по веревкам, по вещам, по пальцам. Родители вышли из подъезда, она спрятала в носовой платок окровавленные пальцы. По дороге на вокзал веревки лопнули, пожитки рухнули прямо на трамвайную линию.

Вернулись домой. Всю жизнь потом родители подозревали дочь в том, что случилось.

А что же Коля, получивший телеграмму – срочно явиться в школу?

«Я решил, что судьба за меня вступилась… Мои мысли были только об Ане.

С вокзала бегу в школу, а во дворе – неизменная Лидия Николаевна.

– Нечего к директору ходить. Это Аня Гудзенко тебя вызвала. Вроде бы нужны пионервожатые для младших классов – Рязань… Вот тебе ее телефон: К7-73-22».

Строгая учительница и Ане дала его телефон: «Скажите о себе родителям».

* * *

Редкая женщина – Лидия Николаевна Гроздова. Анна Иосифовна Гудзенко вспоминает сегодня:

– Вы знаете, жена директора школы скончалась от туберкулеза. В ту пору, когда мы учились, ему было около пятидесяти и около десяти лет он ходил вдовый. И вот суровая наша Лидия Николаевна покупает два билета в театр – директору и недавней нашей выпускнице школы Светочке Наумовой. Они оказались в креслах рядом. Проводил директор вчерашнюю школьницу домой: «Ну, Светлана, мне за тобой ухаживать неловко. Выходи за меня замуж. Неделю тебе на раздумье». И Светлана ответила: «Не надо на раздумье, Иван Васильевич, я давно вас люблю».

Неравная вроде бы пара, а прожили счастливо. Родился сын, потом дочь.

– А Лидия Николаевна?

– Я разыскала ее в Москве… Встретила меня в старом, сереньком костюме. Орден на груди, она всегда его носила. Меня не узнала. Я спросила: «А Колю-то вы помните?» – «Нет».

Замужем не была. Наверное, не влюбилась.

* * *

«И я бросился к телефону, чуть в коридоре маму не свалил. Подбежал, хотел схватить трубку, но телефон зазвонил – ее голос.

– Откуда ты звонишь? Не двигайся с места, я бегу».

* * *

Сколько времени они ежедневно обменивались взглядами до первых слов, до первого свидания? …Два года!

Как мало одни люди могут сказать друг другу за целую жизнь и как много другие за семь дней

Возвращайся любым…

«Принц подавлял меня своей красотой и строгостью. Сошло на нас удивительное, непонятное спокойствие».

Гуляли с семи до одиннадцати вечера. Обошли чуть не все улицы, бульвары, набережные Москвы. Переулки, скверы, дворы. Не присели ни на одну скамейку: стеснялись. О чем говорили? Так, ни о чем. Ворковали. Он читал ей Лермонтова, Брюсова.

«Коля подал мне руку, переводя через лужицу и… оставил мою руку в своей. Так и ходили – за руку. И молчали, мы совсем умолкли».

«Его не покидали мысли о войне.

– Некоторые возвращаются без руки… Или без ноги. И ничего, живут. Ходят же люди на костылях…

Он выжидательно смотрит на меня, и в глазах у него – тревога и надежда… Возвращайся любым, только возвращайся! Так я хочу сказать, так я должна сказать, но по крайней своей молодости отвечаю иначе:

– Ты вернешься живым и здоровым, тебя не убьют и не ранят!

Коля вздыхает, опускает голову. Он ждал другого ответа».

«На нашу долю выпало всего семь дней, и я помню о них все, как будто это происходило недавно.

Воздушная тревога! Мы побежали в бомбоубежище. Сели на ступеньку.

– Аня, приваливайся на мое плечо, поспи.

Я закрыла глаза, слушая удары Колиного сердца. Оно билось в мою честь!

Отбой объявили в четыре утра. Домой мы шли под руку, и это было открытие. Но «под руку» не стало для меня роднее и ближе, чем «за руку». В ногу не получалось, мы сбивались с ритма. Я и сегодня предпочла бы идти рука в руке, как с мамой в детстве: теплее и роднее.

Прощались мы с Колей у моих ворот. До завтра, до завтра! Двор у нас огромный, я быстро перешла его, а перед тем как войти в подъезд, оглянулась. Он все стоял в воротах и смотрел мне вслед. Я, конечно, должна была вернуться, броситься ему на шею, сломать ресницы о его белую рубашку, прилипшую к груди на ночном ветру, и – замереть от счастья. Но я послала ему из подъезда прощальный – такой школьный! – привет рукой…

Простила ли я себе это? Нет, никогда, во все годы и десятилетия».

Это был их последний вечер.

На следующий день она провожала его на вокзал. В Труняевку, как на фронт. Оба все предчувствовали. Всю дорогу молчали.

«…Коля наклонился надо мной, и я поняла, что он хочет меня поцеловать, в первый раз, который может оказаться и последним. …Резким движением я опустила голову.

В следующую минуту Коля стоял за моей спиной, как бывало в школе, в раздевалке, перед уроками. Но только теперь он был совсем близко. Над моей головой прошелестел ветерок, он коснулся моих волос. Спустя долгие годы я поняла, что это Коля поцеловал меня тогда – в макушку…

Поезд подошел почти сразу. Уже на бегу Коля крикнул: «Прощай!», и я ответила: «Нет, не прощай, а до свидания!» До вагона оставалось несколько шагов. Я увидела его лицо, странно блестящее. Спустя годы, снова спустя годы я поняла, что Принц плакал.

Когда поезд стал отходить, я закрыла лицо руками и зарыдала во весь голос».

Когда Коля вернулся из деревни, Аня была уже в Свердловске.

«Я напрасно решила, что нам почти нисколько не было отпущено времени. Как мало одни люди могут сказать друг другу за целую жизнь и как много другие за семь дней».

Невстречи

Выехала и не добралась с подругой к Коле в Труняевку. Потом опаздывала.

Сначала в Свердловске пошла на вокзал, чтобы взять билет до Москвы. Без паспорта не дали. Пока искала выход, получила от Коли открытку: покидает Москву.

Потом собралась к Коле в Татищево, в военное училище – «зайцем», пешком по шпалам, на попутных машинах. Побросала в маленький чемодан блузки, туфли, два бутерброда. Уложила любимое Колино голубое платье. По дороге встретила почтальона Веру. Она вручила Анне треугольничек. «…На Татищево больше не пиши. Едем ближе к фронту».

* * *

«Извещение о гибели Коли я получила первая. Наверное, в его кармане нашли не родительский, а мой адрес. Командир роты сообщал: «Ваш любимый друг Большунов Николай Александрович, младший лейтенант, 17 ноября 1942 года пал смертью храбрых в селе Гойтых Туапсинского района и там похоронен».

Я открыла почтовый ящик поздним вечером и, не понимая, что делаю, побежала к набережной. Безумный бег мог кончиться на дне Москвы-реки. Остановил военный патруль. …И я осталась жить. Мир, недавно прекрасный, погрузился в монотонный серый цвет.

Только в августе сорок четвертого, спустя чуть ли не полтора года, получила извещение семья Коли. Александр Иванович, Колин отец, прожил всего несколько месяцев. Он слег и умер от инфаркта в возрасте сорока шести лет».

Сны

«Шли и шли годы, а я все мучилась воспоминаниями, раскаянием, поздними сожалениями. Зачем опустила голову, когда Коля наклонился поцеловать меня? Ведь впереди был фронт, и бои, и смерть! Я казнила себя за преступную сдержанность, за характер недотроги. Зачем я не обняла его, не повисла на шее, не зарыдала в голос на груди тогда, на вокзале? Ведь он ждал этого! Почему мы не сказали друг другу «люблю»?..

В ответ на мои терзания я увидела сон.

Будто иду я по незнакомой квартире, но дорогу почему-то знаю. На мне старенькое синее пальто, перешитое из маминого… Коридоры темные, длинные, а я все иду, иду… Вдруг вдали забрезжил свет. Вхожу в неуютную, пустоватую комнату, а у стены – Коля стоит, такой же немыслимо красивый, каким был в школе. И одет в ту же гимнастерку. Я бегу, обвиваю его шею руками, плачу. И спрашиваю: «Коля, скажи, ты любил меня?» А он… опускается на колени передо мной, обнимает мои ноги и произносит: «Аня, я тебя люблю».

И тут – поднимает мой Принц голову, смотрит, а глаза его, глаза огромные и прекрасные – они незрячие, неживые. Он смотрит на меня из другого мира, он оттуда отвечает мне!»

Коля редко снился ей в больших, складных снах. Чаще всего обнимет тихонько и уйдет куда-то, не касаясь земли, как будто уплывет по воздуху.

«Зачем не разрешила поцеловать? Почему сразу же не сбежала из Свердловска в Москву, когда он там еще был? В Татищево, ведь он учился там не один месяц, и надо было мчаться туда в начале его учебы! Почему, почему, почему?..»

Как я была счастлива, когда он мне снился! Главным было то, что я могла его хоть на минутку увидеть».

Одна из четырех Колиных теток – тетя Настя – сказала как-то, году примерно в шестидесятом:

– Пусть хоть без обеих ног, но только вернулся бы! Мог бы сапоги тачать.

Аня представила почти надменного Принца без ног, на низкой, грубой тележке с колесиками, помогающего себе руками при тяжком передвижении, и ужаснулась. Но ужас тут же прошел: пусть только бы вернулся и смог принять эту новую ущербную долю, она бы помогала ему во всем, это стало бы смыслом ее жизни.

* * *

– Замуж выходили?

– Два раза. Так мне и надо…

Мужья

Жизнь кончилась, остался быт.

– Мне было уже все равно, все вокруг выходят замуж, и я вышла. Он фронтовик, я бы не могла выйти за человека, который не воевал. И потом, я – Иосифовна и он – Иосифович. Я решила, что это знак. Он воевал мало, и наград почти не было, в одном из первых же боев, под Сталинградом, его изрешетило – 14 ранений, в том числе сверхтяжелое – в бедро. Он был без ноги, и мне было его очень жалко. Он сказал просто: «Ты выйдешь за меня замуж?» Я ответила: «Выйду». Вот и все.

Андрей Иосифович Блинов, доктор исторических наук, преподавал в МГУ полинезийский язык. Аня Гудзенко училась там же.

Мне важно, кто заменил ей Принца.

– У него нога была отрезана выше колена?

– Да. От бедра.

– Протез был со ступней или просто обрубок? Культя?

– Со ступней. Кошмар!

– В аудиторию к студентам входил как? На костылях или на протезе?

– То так, то так. То на двух костылях, то… Протез был страшный, очень тяжелый. Он мне дал однажды потрогать, я двумя руками еле-еле приподняла.

В ту пору инвалиды только начинались. Но, собственно, и потом, через полвека, наша Родина, больше всех пострадавшая, не захотела наладить для своих искалеченных защитников протезы, коляски, подъемники. Они были никто – на улицах, в метро, в подъездах. Для избранных инвалидов удобные протезы закупались за границей, где пострадавших было куда меньше.

Блинов защитил диссертацию, его направили в Красноярск, в педагогический институт, заведовать кафедрой всеобщей истории.

«Подошла машина ехать на вокзал. Уходя, я попросила: «Не забудь, ради Бога, этот серый конверт». Он заглянул в него, там были все Колины письма – фронтовые треугольнички, Колины фотографии и мои кое-какие.

Когда мы ехали в поезде, он сказал вдруг: «А конверта-то нет, я забыл его…» Сказал так ехидно, ему это доставило большое удовольствие…

Из Красноярска я написала в Москву новой хозяйке квартиры, очень просила разыскать конверт. Хозяйка сообщила, что конверта нет».

Выбросил ли, сжег ли? Какая теперь разница? Она его возненавидела. Подала на развод немедленно. Сколько прожили? Около трех лет.

История с письмами – лишь последствие. Она, при муже, начала ездить по Колиным памятным местам, отправилась в Труняевку…

Прошло еще около десяти лет.

– Второй раз я вообще выходить не хотела, но Игорь Григорьевич меня уговорил. Фамилия – Санович, с ударением на «а». Он из сербов. Все говорили о нем: красивый, как херувим. А я думала: что они в нем находят? Он востоковед, тоже преподавал на кафедре исторического факультета МГУ, а я там уже работала. Несколько лет он говорил мне, что поймет меня, что мы будем дружны. Я спрашивала: «А как же Коля?» Он: «Я тебе буду ближе, чем Коля».

И тоже, конечно, фронтовик. Сначала его на фронт не брали, потому что он был сыном врага народа. А потом, когда наших хорошенько припекло, взяли. Штурмовал Берлин, прошел Зееловские высоты…

Сегодня многие, наверное, не знают: Зееловские высоты на подступах к Берлину – самое гибельное место последнего года войны. Полегло 350 000 человек. Что серб Санович остался жив – чудо.

– Его мать и еще девять женщин ходили на Введенское кладбище, там большая фигура Христа, и они молили Господа, чтобы их дети остались живы. Десять матерей всю войну каждое воскресенье ходили к Христу.

И все они дождались своих детей. Все дети вернулись.

– А у него ранений много было?

– У Игоря? Ни одного. На Зееловских высотах вокруг него падали люди, а у него – ни царапины, все пули пролетели мимо.

– Он был рядовой?

– В пехоте. Где ж еще! Полно орденов.

…И второму браку опять помешал Коля Большунов. Она продолжала ездить по Колиным местам – на этот раз на Кавказ, где погиб.

Мужья, наверное, считали ее поступки изменой, хотя это была всего лишь верность. Когда разводились, Игорь сказал: «Я сам виноват… Откуда я мог знать, что ты никого не сможешь полюбить?»

* * *

Два антипода: один – весь изранен и без наград, у другого – вся грудь в крестах и ни царапины.

Два близнеца: оба смирились бы, если бы тогда, до войны, кто-то завладел ее телом, всего-навсего телом. Но она отдала душу.

* * *

17 ноября 1942 года война убила их обоих, прекрасного юношу, которому не хватило двух недель до двадцати лет, и девочку на семнадцатом году, любовь которой могла принадлежать только ему одному.

ОКОНЧАНИЕ В СЛЕДУЮЩЕМ НОМЕРЕ